;   Источник - открытая авторская публикация
//www.proza.ru/2010/01/03/197

Юрий Дихтяр

Бродяги Хроноленда

роман

Глава одиннадцатая

 Запределье

         Фашистский бомонд уже полчаса ждал фюрера в конференц-зале. Геббельс курил, закинув ногу на ногу, сверкая надраенными сапогами, Гиммлер рассказывал анекдоты, генералы играли на телефонах в тетрис и гоночки. Борман в очередной раз хвастался Риббентропу, как смог ускользнуть из горящего Рейхстага. Гитлер собирал командование всё реже и реже, поэтому никто особо не возмущался. Хоть так могли встретиться, потрепаться о том о сём. Над Герингом кто-то злобно пошутил, прилепив на спину бумажку с нарисованным серпом и молотом и надписью «Гитлер капут».

Наконец-то дверь открылась, все вытянулись по стойке смирно, выбросив в приветствии правую руку.

Дальше случилась немая сцена. «Хайль» так и зависло на вдохе. Челюсти отвисали, брови подскакивали, а глаза выпучивались. В задних рядах кто-то не сдержался и заржал. Остальные тоже – кто прыснул в ладошку, кто с трудом сдерживал улыбку. Гитлер сел за стол, поправил микрофон.

– Хайль Гитлер! Садитесь, извините за опоздание. – Сказал фюрер, налил в стакан воду, выпил и по привычке провёл ладонью по усам, но усов не было.

– Как вам моя причёска? – поинтересовался он.

Мало того, что фюрер сбрил усы, так он ещё и подстригся. Вместо знаменитой чёлки на лоб спадал жиденький мелированный чубчик. Без усов нос стал ещё больше, а с этой причёской он вообще был похож на персонажа «Ералаша», какого-нибудь бестолкового лопоухого школьника – переростка.

Смех сзади не прекращался. Смеющийся, чтоб не узнали, сполз почти на пол, и ржал он так заразительно, что весь зал не смог удержаться, и вот, смеяться стали все, поначалу сдержано, а потом, уже не в силах контролировать себя, все хохотали, скрючившись, ползая по полу и вытирая слёзы.

– Попрошу тишины! – стукнул по столу кулаком Гитлер, но никто его не слушал.

– Всем молчать! – крикнул он, но смеялись все так искренне, что и сам фюрер волей-неволей заулыбался. Хотя было ему совсем не до смеха. Он ещё несколько раз стукнул по столу. Зал немного успокоился, оставив только улыбки на лицах, все пытались сделать серьёзные физиономии, но тут снова захохотали на задних рядах. И всё началось заново.

Гитлер мотнул по привычке головой, чтобы вернуть на место чёлку, которой уже не было, постоял минуту, уперевшись руками в столешницу, и так и не дождавшись окончания массовой истерики, выскочил в коридор и побежал к Еве, размазывая по щекам слёзы позора.

Мэнсон исступлённо грыз ногти, пытаясь не обращать внимания на беснующуюся толпу снаружи. Женская агрессия всегда вызывала у него панику. Он мог справляться с ней, и переступать через страх. Он находил силы дать отпор, но оставался неприятный привкус во рту и тиски сжимали виски, руки потели и мочевой пузырь взывал о помощи. Поэтому он избегал шлюх, работниц ЖЭКов и продавщиц спиртных напитков. Особенно, если у них яркий макияж и высоки причёски. Такие женщины вводили его в ступор. Они действовали на него, как дихлофос на таракана, как удав на кролика, как «Хастлер» на прыщавого юнца.

А сейчас за тоненькой бронёй беснуется сотня разъярённых баб, с рождения считавших мужчин тухлыми слизняками Бронетранспортёр пытались перевернуть, взломать люки, даже разбить корпус, но машина стойко выдерживала натиск. Пулемёт сорвали, с одной стороны сбили гусеницу и даже пару раз плюнули в смотровую щель. В любом случае, думал Чарли, я лучше зажарюсь живьем в этой кастрюле, чем позволю разорвать меня на куски. Голова раскалывалась, и он подумал, не перерезать ли горло кому-нибудь из товарищей, но не было уже сил даже пошевелиться.

Максим сидел на полу, обхватив колени, и прощался с жизнью. Молиться он не умел, в Бога не верил, над раем и адом насмехался, но сейчас захотелось иметь хоть какое-то представление о загробной жизни. Плохо откинуть всю логику, изменить своему мировоззрению, плюнуть на всё, и поверить, что после смерти попадёшь куда-нибудь на экзотический остров, где львы пасутся рядом с антилопами, а вечно улыбающиеся интернациональные семьи на лужайке читают Библию. Почему-то такой рай придумался ему сейчас. Ему показывали подобную картинку в журнале Свидетелей Иеговы, а тётка с коровьими глазами тыкала в неё пухлым пальчиком и говорила: вот так выглядит рай. Зачем он тогда послал её матом? С такой картинкой умирать было бы не так страшно.

И только солдат-водитель чему-то тихо радовался, насвистывая марш гитлерюнгера. Он или был идиотом всегда, или стал им сейчас. Что уже не важно. Фриц, так звали паренька, получил за эту ночь всё, что ему хотелось от жизни, и решил, что уже можно умирать. Увидеть п….и умереть. Париж, конечно же.

Вдруг шум на улице сменил тональность. Крики злобы перешли в возгласы удивления и вопли ужаса. Машину оставили в покое – никто не стучал и не царапал. Раздались автоматные очереди, взорвалась граната, задрожала земля, словно забивали сваи, и в нос ударил аромат тухлой кильки.

Грмнпу с высоты своего роста первым заметил город и разбудил Бориса, который спал на передних лапах динозавра. Тот нёс его как младенца. На Борисе спала белка. Небо посерело – скоро рассвет. Шли всю ночь и вот до цели пара километров. Зрение у профессора было отменное и он чётко различал контуры пожарной каланчи и водонапорной башни. Остальной город скрывался за лесом.

Борис спросонья чуть не свалился на землю с шестиметровой высоты, но вовремя вцепился в шершавую лапу ящера. Грмнпу осторожно поставил его на землю. Белку будить не стали и Боря понёс её, держа на ладонях.

– Борь, у тебя план есть?

– План чего? Или тебе покурить?

– План, как друга твоего спасать будем.

– Конечно, есть. План очень простой – ты заходишь в город, говоришь, что ищешь одного своего друга. И всё. Тебе выводят Максима, и мы уходим.

– А если они его не отдадут?

– Профессор, увидев тебя, они с перепуга не только Максима отдадут, но и отдадутся всем городом, чтобы ты только ушёл и не появлялся никогда. Можешь для острастки пару халуп развалить. И ещё – дыши на них. Клянусь, против химической атаки они не устоят.

– Пленных брать будем? – пробормотала, проснувшись, белка и снова закрыла глаза и засопела.

– Нужно было её где-нибудь под кустом оставить.

– Так вот вы как? – Белка заворочалась и опять уснула.

– Просыпайся, а то всю месть проспишь.

– Да пусть спит, намаялся, небось. – Динозавр нежно посмотрел на спящего зверька. – Ты думаешь, Боря, что это сработает? А если они мне скажут, мол, вали отсюда по добру, по здорову? Что мне с ними делать? Не драться же с женщинами?

– Профессор, пойдём уже быстрее, а то светает. На месте сориентируемся.

Амазонки, первыми заметившие динозавра, подумали, что это просто туча на небе. И только, когда почувствовали дрожь земли и учуяли амбре, поняли, что это не тучка, и даже не медведь. На фоне предрассветного неба появилась туша гигантских размеров, с пастью, полной зубов. Ящер, будто не заметив, развалил кусок городской стены, проходя, задел хвостом будку пограничного поста, оставив от неё кучу кирпичей. Увидев женщин, столпившихся возле бронетранспортера, динозавр улыбнулся и пошёл к ним. Что-то взорвалось у его ног, слегка ободрав кожу. Не обратив на это внимания, профессор остановился на расстоянии от визжащих женщин и поздоровался. Амазонки закричали ещё громче и бросились врассыпную.

– Ну, и с кем мне разговаривать? – пробормотал динозавр. – Эй, люди, не убегайте. Тут у вас где-то….. Ну, вот…, все смылись. Боря, заходи, – махнул лапой Борис в сторону дыры в стене.

Оттуда высунулась голова, увидев, что улица пуста, вышел Борис.

– О! Броневичок здесь! – обрадовался он, увидел бронетранспортёр. Борис подбежал и постучал по корпусу. – Есть кто живой?

– Боря! – раздалось из машины, – Боря! Мы тут! Сейчас открою!

– Я тебе открою! – крикнул чей-то голос внутри. – Там крокодилище!

Послышался шум возни, ругань, потом внезапно всё утихло.

– Максим! – позвал Борис.

– Он в нокауте. Идите в жопу! Оставьте меня в покое! Уберите крокодила! Уберите шлюх! Идите в жопу! – даже через металл брони голос звучал выразительно и истерично. – Что вам нужно?! Уходите все! Я хочу спать! Я хочу умереть, но только не от шлюх и не от крокодила! Я хочу умереть…умереть, – крик перешел в рыдания, – умереть от…, от…, умереть от…!

– От чего? – рявкнул профессор.

– А ты как думаешь, от чего? От старости, конечно! Уходи, оставь меня, говорящий крокодил!

Грмнпу вопросительно посмотрел на Бориса. Тот всё понял и кивнул. Профессор наклонился, схватил бронемашину передними лапами, вскинул на грудь и пошёл с ней в сторону леса.

– Тяжёлая? – спросил бегущий следом Боря.

– Есть малость.

Внутри орал Мэнсон.

Павел сидел напротив Нострадамуса и листал исписанный вкривь и вкось блокнот. Великий провидец улыбался во весь рот.

– Вот. Вот тебе центурии, читай, ищи зерно. Зерно! Прикинь, в блокноте зерно! – Мишель захохотал, схватившись за живот. Из глаз текли слёзы. – Я уже смеяться не могу скулы болят! – И снова залился смехом.

– Миша, что это ты мне дал? – Павел наконец-то разобрал корявый почерк и прочитал:

– В траве сидел кузнечик, совсем как огуречик… музыка Шаинского… Миша, это что за фигня?

– Я не знаю, – еле сдерживая очередной приступ смеха, ответил Мишель. – Я так все предсказания писал. Куришь, потом пишешь. Такие откровения приходят в голову, особенно, если измена.

– Миша, при чём здесь кузнечик?

– Ты смотри шире, может это кузнец.

– В траве сидел?

– В траве… На траве…На траве он сидел!!! Га-га-га!!! Точно! Кузнец на траве. Зелёный такой! Ой, сейчас у меня от смеха рот треснет! Читай дальше…

– И снится мне не рокот космодрома…эта…тишина…снится мне трава у дома… опять трава! Миша, тебе лечиться надо…

– Нет-нет, ищи…, где-то точно есть предсказание, Клянусь, сегодня для такого случая, я дозу увеличил.

– Ладно, поехали…на траве дрова…травы, травы, травы не успели.… Это что-то, это звук под крышей, Это то, что никому не слышно. Это голос высокой травы. В точку…

Нострадамус снова залился смехом.

– Миша, иди лучше, гадай на рынке. Жулик ты, а не провидец.

– Ты давай читай, – вдруг резко посерьёзнел Нострадамус, – я сегодня такой портал открыл. Фух, вроде отпустило. Там колбаса оставалась? Пожрать хочется. А ты ищи. Отделяй зерна от плевел.

– Так, подорожник-трава, мне бы…, ну у тебя и почерк…

– Я же алхимик, я должен так записать свои рецепты, чтоб конкуренты не разгадали.

– Так вот почему врачи так пишут…алхимики. Понятно. Ага, вот что-то не про траву – Часы огромной пчелы пройду через миры, бродяги найдут и потеряют, трещины шире, ветер выжимает траву. Тьфу, и тут трава. Но хоть бродяги есть и часы. Ну, и что это значит? Пчела, оса – колбаса, трещины. В чём смысл?

– Видите ли, Павел, я не знаю смысла. Но пока не произойдёт предсказанное, разгадать центурии невозможно. А может, там и смысла нет, а люди подгоняют под события мои видения. Паша, я ведь обычный карточный шулер, но когда передо мной закрылись двери всех казино, мне пришлось переквалифицироваться. Жить-то нужно как-то. Но мои растаманские видения даже меня пугают.

– Я возьму блокнотик…

– Да, конечно. Счастливого вам пути, юный друг.

Гитлер уже третий час сидел перед трильяжем и мерил парики.

– Ни одного нормального, – возмущался он. – То на Кобзона похож, то на Пугачёву. Это же ужас, зачем я только чёлку обрезал?

Он поднял с земли шиньон – рыжий, с длинной косой. Приложил к макушке, поглядел в зеркало, швырнул волосы обратно на пол и разрыдался. Его авторитет подорван. Подчинённые и верноподданные рассмеялись прямо в лицо. Иногда совершаешь такие ошибки, которые выливаются потом в крах всей жизни. Казалось бы – новая причёска, а последствия могут быть плачевными и необратимыми.

В дверь постучали. Фюрер вытер платочком покрасневшие глаза, высморкался в тот же платок и крикнул:

– Кто там?

– Усы принесли на примерку.

– Оставьте под дверью.

Гитлер подождал, пока шаги удалятся, и приоткрыл дверь. В конце коридора кто-то негромко разговаривал, затем грохнул дружный хохот. Фюрер схватил тазик с усами и захлопнул дверь.

Усы тоже оказались самые разнообразные. Гитлер даже повеселел. То он представлял себя Чапаевым в папахе, то Будённым с шашкой в руке, то сицилийским мафиози. Очень понравились а ля Дали, прямо залюбовался.

Но всё равно это было не его образ. Всё равно, будут смеяться, и шушукаться за спиной. Свиньи фашистские!

И тут он понял, что может его спасти. Гитлер набрал номер на телефоне.

– Алло, это Гитлер. Вам поручается задание государственной важности. Немедленно отыскать Чарли Чаплина. Да-да, того самого актёришка и снять у него скальп с верхней губы. Вместе с усами, конечно. Выполняйте. С меня премия, звание и бутылка. Командировочные получите в бухгалтерии. Рейх надеется на вас. Целую, милая, я верю в тебя.

Не успел он отключить телефон, как в комнату ворвалась Ева.

– Подонок, ты опять звонил этой шлюхе, стриптизёрше, да? – набросилась она на Гитлера.

– Евочка, ты о чём?

– Да всё о том! Думаешь, я глухая? Я всё слышала! Не смей трогать Чарли. Он святой, он символ кинематографа! Как ты мог поднять руку на идола, на бога? Дрянь! Немедленно всё отмени!

– Евочка, не кипятись. Ты сама виновата. Сбрей усы, сними трусы.… Вот я и сбрил, и оказался на краю пропасти. И ты тоже, кстати. Мне нужны усы. А такие есть только у этого…, как его…

– У Чаплина.

– Да, у него. Посмотри, я все гримёрки переворошил, ничего не подходит.

– Ничего святого! Сплошной цинизм и нацизм. Ради усов погубить такого человека…

– Дорогая, ну кто сказал погубить? Мне только губа нужна. Одна. Верхняя. Без губы ещё никто не умирал. Ну, зачем ему две губы? Сама подумай.

– Хорошо, чёрт с тобой, но зачем ты опять связываешься с этой танцовщицей? Почему бы не послать Канариса? Или Штирлица. Штирлиц – профессиональный шпион, он бы всё сделал как надо. А эта погремушка опять всё испортит.

– Штирлиц мне не подчиняется, да и его Москва не отпустит. Ему не за это деньги платят. А Мата опытная и напористая.

– Опытная она вокруг шеста без трусов вертеться. И напористая – мужиков в постель затаскивать. А ты тоже хорош, так себя изуродовал.

– Так ты ж сама …

– Мало ли, что женщина сказала. У нас же, баб, язык думает, а не мозги. Ладно, я пошла на кастинг.

Грмнпу поставил бронемашину посреди поляны и постучал ногтем по корпусу.

– Эй, вы там живы? – рявкнул он. – Не сильно укачало? Выходите, вы спасены.

– Отойди на три километра, тогда выйду, – закричал Мэнсон.

– Да ладно тебе, я не ем людей. Я разумное существо.

– Да? Я тоже разумное существо, но это ещё не значит, что я не ем людей. Что тебе нужно?

Динозавр оглянулся, но рядом не было ни Бориса, ни белки. Они отстали, так как профессор не рассчитал свою скорость и в пылу забыл, что человеку и белке не угнаться за ним. А этот безумец в машине начинал раздражать. Профессор был неважным психологом, и всякие споры и недоразумения утомляли и раздражали. Поэтому он оставил в покое людей в броневике и решил подкрепиться. Живность копошилась под ногами, Динозавр сел поудобнее и принялся ловить всяких мелких зверушек и, насобирав полную горсть, отправлял в пасть.

– Эй! – донеслось из машины.

– Чего нужно? – Грмнпу пытался выковырять из земли кролика.

– Ты ещё тут?

– Тут, выходи, не бойся.

Люк осторожно открылся, и ил него выглянуло испуганное румяное лицо. Увидев динозавра, лицо исказилось гримасой ужаса и попыталось скрыться обратно, но его уже не пускали и, даже наоборот, помогали выбраться наружу, несмотря на сопротивление.

– Вылезай, – добродушно сказал профессор, размахивая лапой.

Человек видя, что чудовище не пытается его есть и даже улыбается, немного успокоился и выбрался наружу. Солдат спрыгнул на землю, и стал медленно отходить к лесу, приготовившись сразу бежать в случае угрозы.

– Тебя как зовут? – поинтересовался динозавр.

– Фриц.

– Дурацкое имя.

– Немецкое.

– Нашёл, чем гордиться. Там кто ещё внутри?

– Там господин Мэнсон и ещё один, не знаю, как зовут.

– Почему они не выходят?

– Господин Мэнсон боится, а другой спит. Без сознания, то есть. Выходите, – вдруг крикнул Фриц в сторону машины. – Тут нормально, не бойтесь.

– Я стесняюсь. – Крикнул Мэнсон. – Я голый. Отвернитесь.

Фриц удивлённо пожал плечами. Грмнпу развернулся спиной к машине:

– Пожалуйста. Что я голых людей не видел? У нас в лаборатории человек восемь в пробирках заспиртованы. Голые. И ничего.

Мэнсон выглянул, увидел, что чудовище не смотрит на него, пулей выскочил из люка и побежал в лес, даже не оглядываясь, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки, на рвущие одежду колючки, на чавкающую жижу под ногами. Он мчал изо всех сил, словно за ним гналась сама смерть. Но никто за ним не гнался. Он оказался никому неинтересен.

– Он убежал, – сказал Фриц динозавру.

– А я никого и не держал. Посмотри, что там с третьим. Его Максим зовут, да?

– Вроде бы да.

И тут из броневика выглянул Максим с чёрно-жёлто-зелёным синяком вокруг правого глаза. Увидев профессора, он заулыбался, кряхтя, стал выбираться из люка. И как раз в это время на опушку выбежал Борис. Увидев друга, бросился ему помогать.

Следом появилась запыхавшаяся белка.

– Ребята, ну вы и бегаете. – Пожаловалась она, положив лапу на грудь. – А ещё разумные. Разве разумно так бегать. И я, как дура, за ними. Подумать вот, нужны вы мне и гонки эти. Слыш, вонючка, – крикнула белка ящеру, – а как мы им наваляли, а! Враз все разбежались. Жаль, подраться не удалось. Так лапы чесались!

– Что ты говоришь? – наконец, услышал её профессор, залюбовавшийся встречей друзей. – Не услышал.

– Ничего, – обиделась белка, – это так по разумному, не слушать других, и даже не замечать. Хам!

Рииль смотрела в сторону леса, куда чудовище унесло машину с человеком, приговорённым ею к смерти. Шансы, что он останется в живых, совсем минимальны. Но, пока Рииль не найдёт останки того, кто убил Зору, она не прекратит поиск. Найти будет просто. Нужно идти по просеке, вытоптанной динозавром, и найдётся и машина, и кровь, и части одежды, и какая-нибудь деталь в помёте монстра. Очень важно знать, что убийца наказан. Убийца должен умереть. Вор должен быть лишён всего имущества, насильник изнасилован, а убийца убит. Таковы законы. Око за око.

А пока она стояла, ещё не совсем оправившись от шока после увиденной картины. Вдруг чья-то рука легла на плечо. Рииль оглянулась и увидела Литу. Та тоже была одета по-походному – джинсы, куртка с капюшоном, сапоги-казаки. За плечами рюкзак и винтовка.

– Я с тобой, – сказала Лита.

– Вот ещё. Это моё дело.

– Как хочешь. Тогда я иду одна. И ты одна. Думаешь, это лучше, что мы будем не вместе, а порознь?

– Хорошо, ты готова идти прямо сейчас?

Лита кивнула и пошла к дыре в заборе. Рииль последовала за ней, подумав о том, что конь убежал, и прийдётся идти пешком.

– И как тебе? – спросила Лита, когда они вошли в лес. – Понравилось? Я всё понимаю, что Зора.… Но мне просто интересно, как у тебя всё прошло.

– Я не помню, – улыбнулась Рииль, – у меня поплавились мозги. Мужчины, оказывается, могут быть полезны. И приятны. Я ожидала совсем другого – боли, стыда, грязи. А получилось всё очень здорово. Почему это можно только раз в год? А твой как?

– Не знаю. У нас ничего не было. То есть, было, но совсем другое. Мы разговаривали. Он мне рассказал о себе. Он такой смешной, весёлый и умный….

– Это ты о ком? О мужчине?

– Да, его зовут Максим.

– Ты что, поддалась на его грязные чары? Тебя же предупреждали…

– Нет, Рииль, совсем нет. Я иду, чтобы убить его. Я его ненавижу.

– За что? За то, что он разговаривал, а не делом занимался?

– Нет, за то, что он ушёл, не попрощавшись. Я хочу вернуть своё сердце, которое он унёс.

– Мой тоже сбежал. Но я совсем не хочу его убивать. Если я его найду, он сам умрёт. На мне. Клянусь.

Стоило поезду покинуть коммунистический Париж, как вагон сразу преобразился. Проводники переоделись в голубые сорочки, галстуки и форменные кители. Сырое, серое постельное бельё сменили на накрахмаленное, сияющее девственной белизной. Чай стали носить не из отжатых отрубей и не в залапанных стаканах.

Да и пассажиры как-то изменились. Из развязных пролетариев превратились в сдержанных, интеллигентных буржуа. Самогон, сало и копчёные курицы на столиках в купе сменились коньяком, хорошим вином, устрицами, икрой и печеньем в жестяных коробках. В тамбуре аромат махорки сменился на амбре дорогого табака.

В купе к Павлу постучали и, не дожидаясь ответа, открыли дверь. В проёме появился приятный мужчина в дорожном костюме, со сталинским носом и сталинскими усами, с пробковым шлемом на голове. За спиной висел рюкзак, выглядывал ствол ружья и сачок. Он настолько был похож на Иосифа Виссарионовича, что Павлику стало не по себе.

– Позволите присоединиться? Не помешаю? – спросил гость. – У меня билет на это место.

Павел жестом предложил войти и продолжил читать газету.

– Академик Пржевальский, – представился новый пассажир. – К вашим услугам.

– Очень приятно. Павел.

– Наконец-то, я добрался до цивилизации. – академик сел, открыл рюкзак и достал оттуда бутылку водки, баночку корнишонов и варёные яйца. – Не откажете отметить моё возвращение из дальних странствий по захолустьям цивилизации.

– С удовольствием присоединюсь. Сочту за честь выпить с самим Пржевальским. Вы же личность легендарная, даже не мечтал познакомиться. Лошадь там, все дела. Даже не верится. У меня даже тост есть.

Налили в походные кружки из рюкзака академика.

– Предлагаю выпить за знакомство, – Павел поднял посуду, – за кентавра современной науки, за человеколошадь, первоокрывающего страны, континенты и непарнокопытных. Очень приятно познакомиться.

– Ну, вы меня прям превознесли над всеми пассажирами этого вагона…

– А как же иначе? Вы же в школьной программе не последний человек. А вы из экспедиции возвращаетесь? Что нового в мире? Далеко были?

Академик чистил яйцо, складывая скорлупу в хитро свёрнутую салфетку.

– Эх, молодой человек, где мы только не были. Мы прошли всё Запределье, Беспределье и вышли таки на край света. И это не аллегория. Знаете, как выглядит край мироздания?

– Конечно, любопытно.

– Выглядит, на удивление скучно и обыденно. Пустыня, с потрескавшейся землёй, саксаулом, ящерицами и палящим солнцем. И горизонт. Кажется, совсем рядом, но ты идёшь, и идёшь, и снова идёшь, и нет ни конца ни края. А оглянувшись, понимаешь, что ты не сдвинулся ни на метр. И что там за горизонтом, никому не известно. Мне такую же историю рассказывал Марко Поло, только они на корабле плыли. Ветер гнал их две недели, а они остались в той е точке. И даже, что самое интересное, в то же времени. Тех двух недель словно и не было. Как сон. Ну, не будем о грустном. Давайте ещё по капельке.

Выпили, захрустели огурчиками. За окном плыли аккуратные домики и цветущие вишнёвые сады. Паслись овцы, и пастух в жилете и шляпе с пером помахал поезду рукой.

– Эх, красота, – вздохнул Пржевальский, – культура, цивилизация, покой, быт. А мы почти год – песок, жара, палатки, цинга… Туалет за палаткой. В ямку, как кошки, а о том закапывали, чтоб запаха не было. Знаете, я везу оттуда лошадь. Ещё один новый вид, ранее неведомый науке. Лошадь Пржевальского-2. Я один экземпляр прихватил. В товарном вагоне едет. Хотел назвать Ксенией, теперь решено – назову Унитаз. Пусть напоминает о трудностях кочевой жизни.

– А что там в Запределье? Я слышал, там не совсем так, как здесь. То есть, странные дела творятся. Слухи ходят разные…

– Там полное безобразие. Нас туда пропустили только по протекции Самого. Там странные земли. Эльфы, гномы, гоблины, колдуны всякие, маги. И вечные войны. Похоже на игру Зарницу под патронажем Толкиена. Все бегают, с топорами, мечами, щитами. Цирк, короче. На других землях – от нечисти спасу нет – оборотни, вампиры, призраки в простынях, зомби. Кладбища напоминают поле после бомбёжки – все могилы выпотрошены. Жуть. Мы не долго там пробыли. Хоть у нас и иммунитет и неприкосновенность, всё равно не приятно. Везде, вообщем, сказки, мистика, пренебрежение социалистическим реализмом и законами Ньютона и Эвклида. Чудеса – лешие, русалки, кикиморы, гремлины, олелукое, и прочие антинаучные предрассудки. Мы это всё безобразие на экстренном совете академиков единогласно осудили, как противоречащее материализму.

– То есть, проигнорировали и изучать не стали?

– А как же иначе? Нам что, отказываться от всех наших многолетних трудов? Понимаете, юноша, существование даже самого безобидного домового способно разрушить всю стройную, веками построенную систему мировоззрения. Так стоит этот гадёныш того, чтобы целая армия профессоров, академиков, доцентов и лаборантов лишились навсегда имени, наград и премий?

– М-да, – пробормотал Павлик. Со всем уважением к кумиру детства, он с удовольствием пустил бы ему сейчас пулю между глаз, но купе было настолько чистым и симпатичным, что не хотелось пачкать кровью ажурные шторки на окнах и пушистый коврик на полу.

– Нет, вы не подумайте, всегда найдутся выскочки, согласные ради дешёвой сенсации разрушить храм науки, но для этого и существуем мы – Хранители Устоев.

Пржевальский достал из внутреннего кармана корочку с теснёнными золотыми буквами.

Павел опешил, пламенная речь этого карьериста заиграла совсем иными красками. Чёрт, думал он, я ведь тоже Хранитель. И, по идее, тоже охраняю какие-то ценности, кости заплесневевшего скелета, закрываю форточки, чтобы не дай бог, не ворвался свежий ветерок. Академик хотя бы знает свою задачу. А в чём моя миссия? Никаких инструкций никто не дал. Странно.

Павел достал свой документ, показал академику. Тот заулыбался во весь рот.

– Коллега, это невероятная встреча! Это дело нужно обмыть.

– А что в Беспределье? – спросил Павлик после очередной порции водки. – Там нет пределов?

– Нет, там полный беспредел. Волчьи законы, криминал, поножовщина, грабежи, изнасилования, терроризм, маньяки. Постапокалипсис. Безумный Макс, антиутопия. Настоящие человеческие джунгли. Мы проскочили их территорию, не задерживаясь. Нам выдали танк и кортеж, который по пути почти весь перебили.

– Академик, как вы считаете, где мы? Я помню время, когда всё было на своих местах.

– Я тоже задумывался над этим, и мне это напоминает, знаете что? Книгу. Роман безумного, обкуренного, бездарного графомана, презревшего все законы литературы. А мы – герои этого эпистолярного бреда.

– Интересная версия. То есть, я – персонаж романа?

Пржевальский кивнул. И тут в дверь постучали.

Чарли остановился, чтобы перевести дыхание и осмотреться. Мэнсон стоял по щиколотки в болотной жиже, среди огромных папоротников, болотных кипарисов поросших испанским мхом, который свисал «бородами» с веток. Солнце почти не пробивалось сквозь густую растительность. Над головой гудела мошкара, а в воздухе висел запах сырости, плесени и рептилий. В полумраке даже можно было увидеть кружащих светлячков.

Чарли сразу вспомнилась крокодиловая ферма в Новом Орлеане, куда он забрёл, путешествуя по Штатам. Та же сырость, жара и атмосфера мистики. Он тогда познакомился с местным хулиганом, шившим тряпичные куклы для вудуистских надобностей. Хунган, с вечным косяком в зубах и с куриной лапкой, висящей на золотой цепи на шее, поведал тогда Мэнсону, что тот станет великим злом, вселенским, несущим хаос и смуту. За это Чарли оставил его в живых.

Устье Миссисипи тогда подействовало на него угнетающе, федералы дышали в спину, он еле вырвался из их лап. Оставив в болотах всего полдюжины трупов, он двинулся дальше.

И вот, тот же пейзаж, то же чувство загнанности, те же мысли о великом предзнаменовании.

Нужно быть осторожным, болота кишат всякими тварями. Малярийные комары, пиявки, змеи и, конечно же, аллигаторы. Все они желают одного – крови и плоти. А он беззащитен. Голый, в короткой кожаной юбке, босяком, с идиотскими перьями в волосах и с макияжем. Рубаха, которую он одолжил у мёртвой амазонки, разорвалась в клочья о колючки кустарника. Облачко мошкары зависло над макушкой и готовилось к трапезе. Мэнсон выбрал ориентир, и пошёл, стараясь наступать на кочки.

Внутреннее чутьё не подвело. Спустя час, он вышел на берег реки, неширокой, с мутной водой, поросшей ряской и чахлыми кувшинками. Прямо у кромки воды на почерневших сваях возвышался дом, деревянный, с покрытыми плесенью стенами. Это больше походило на сарай, если бы из трубы не шёл дым и нос не щекотал запах жарящегося мяса.

Мэнсон забрался на веранду и постучал в перекошенную дверь. Внутри играла музыка – что-то тяжёлое, трэшевое, впрочем, несколько тихо для такой музыки. Мэнсон постучал сильнее, раздалась вялая ругань, и дверь открыл небритый старик в помятой шляпе на голове. Осмотрев Мэнсона и не произнеся ни слова, хозяин закрыл дверь прямо перед носом Мэнсона. От такого отношения Мэнсон сразу воспарял духом. Таких людей резать не грех, и даже полезно для общества. И эти покойники потом не приходят во сны и не напоминают о себе. Чарли расправил плечи, сделал шаг назад и ударил ногой в хлипкую дверь. Вышибить её удалось только с третьей попытки. Косяк оторвался от стены, петли слетели, дверь рухнула внутрь дома.

Чарли осторожно заглянул внутрь, но никого не увидел. Открывшаяся взгляду комната выглядела странно – минимум мебели – койки, наподобие нар под стеной, дряхлый шкаф, кресло качалка, огромный стол из плохо отёсанного дерева. На стенах множество чёрно-белых фотографий, кучи хлама в углах, начиная от колёс для телеги, и заканчивая подшивками журналов «Наука и жизнь», «Private» и «Юный патологоанатом». Взгляд упал на прислоненную к стене бензопилу «Дружба». Краем глаза Чарли заметил застеленный огромным куском целлофана пол. Картинка сложилась где-то в глубине подсознания, но разум ещё вяло переваривал увиденное. И удивлялся, откуда это в груди неприятный холодок и почему руки покрылись гусиной кожей.

Дальше – резкая боль в затылке, похожие на бензиновые разводы, круги в глазах, и провал в черноту, где нет ничего, ни боли, ни разума, ни даже подсознания.

– Ну, ты вылитый Чингачгук. – Смеялся Борис, – это ж как тебя раскрасили! И юбочка прикольная! Макс, я же обещал, что спасу. Юбочка прикольная. Рассказывай!

– Да нечего рассказывать. Всё так спонтанно получилось. Даже толком не запомнилось ничего. Попали мы в сексуальное рабство. И…, знаешь, я, кажется, влюбился. Лет двадцать не влюблялся. Даже забыл, как это. Думал, с годами всё угасает. Любовь заменяется цинизмом и прагматизмом. А оно вон как… Зачем я сбежал?

– Да брось ты. У тебя жена. Какая любовь?

– Вот то-то и оно. Какая любовь, если жена. Но я же не в жену влюбился.

– Тебя там били? – Борис показал на синяк под глазом.

– Били, это псих этот, фашист недобитый, врезал мне. Я бы ему ответил, только не смог уже. Когда очнулся – его не было. Борь, что делать будем? Мне этот клуб кинопутешественников надоел. Хочу переключить канал. Хочу домой.

– А как же любовь?

– Переживу. Кризис пережил, и любовь переживу.

Борис похлопал друга по плечу.

– Макс, если есть вход, то должен быть и выход. Если машина моя сработала, то значит, у нас есть шанс. Смотри, та машина, из того времени, вернулась назад. Но должна же она остаться и попасть в это время. Нам нужно её найти, и вернуться назад. Или даже не её найти. Ведь идея уже реализовалась, может, я патент продал, и такие машины клепают теперь в Тольятти. Вместо «Жигулей». Прогресс – он необратим. Так что, не отчаивайся.

– Да? Ты знаешь, где здесь Тольятти?

– Не бойся, прорвёмся. А вот мы сейчас у местных спросим. Эй, профессор, поговорить надо.

Динозавр рассказывал Фрицу анекдот про пьяного бронтозавра. Белка пристроилась на ветке и грызла какую-то фиолетовую гадость, растущую на дереве.

– Сейчас, Боря, анекдот закончу. А бронтозавр и говорит: «Я скорее буду жить с игуанодонтихой!».

Грмпну засмеялся так громко, что в диаметре нескольких сот метров птицы поднялись в небо, и загалдели, словно поддерживая шутку. Фриц улыбнулся, чтоб не обидеть рассказчика.

Профессор хлопал себя передней лапой по бедру, и не мог успокоиться. Белка саркастично посмотрела на него, не отвлекаясь от трапезы. Все терпеливо ждали, когда чудовище прекратит хохотать. Наконец, ящер смахнул со щёк слёзы:

– Ну, всё. Вот это поржал, что челюсти болят. Мой любимый анекдот. Рассказать? Вы же не слышали.

Боря и Максим отрицательно замотали головами.

– Потом, – сказал Борис. – Профессор, скажи, ты ничего не слышал о машине времени? Не изобрели её ещё?

– Понятия не имею. Я не физик, я биолог и социолог, но никак не технарь. Белка, а ну, ты у нас вершина интеллекта и эрудиции. Слышала что-нибудь о машине времени?

– Слышал. Вот, новый поворот, что за глупый скворец, это просто пи… капец, то есть. Есть и получше группы.

– Белк, тебя не о музыке спрашивают, а о настоящей машине времени.

– А, ну да, это ж мы такие разумные, что нас интересует путешествие во времени. Умники, попробую объяснить вам на пальцах. Это только такой отстой как вы, цари природы, могут волновать такие идеи. Мы – белки, хорьки, бабочки и баобабы – живём вне времени. Для нас что миллион лет назад, что миллион вперёд, ничего не меняет. Разве что климат и рацион. У нас нет истории, ясно? Мы же, блин, существа неразумные, как некоторые считают. Мы не пишем историю, не ведём летоисчисление. Зачем нам? Это для вас важно, кто когда правил и с кем воевал. И сколько было убито, а сколько ранено. Вот и вся ваша история – цари и войны. Нам такого не надо, спасибо. Обойдёмся. Так что, ничем помочь не могу.

– Шапка, – сказал Борис.

– Дурак, – ответила белка и ускакала на самую вершину дерева.

– Я слышал, – вмешался Фриц. Где-то месяц назад в Нью-Сити была выставка достижений техники и там была первая в мире машина времени. Это вызвало много разговоров. Нам на политинформации рассказывали. Даже фото в газете было – такая обычная тачка на колёсах, жёлто-чёрная, как с рекламы Билайна.

– Это она! – воскликнул Борис. – Макс, что я тебе говорил. Друг, где этот Нью-Сити?

– Не знаю я. Нас дальше КПП не отпускают.

– Эх, деревня, – крикнула сверху белка. – Ну, куда вас денешь. Я знаю, покажу. Я там в зоопарке срок мотал, пока не сбежал. Только в сам город не пойду. Ищут меня там, скорее всего.

– Грмнпу, ты с нами?

– Нет, ребята, хоть у меня жена и вредная, всё равно пойду домой. Наверное, волнуется. Но если что нужно – сразу телеграмму давайте. Друзьям всегда помогу.

– А можно, я с вами пойду? – спросил Фриц. – Надоело быть фашистом. Хочу творить добро. Только вот одежду нужно раздобыть. А то в этих юбках нас в город не пустят.

Лита и Рииль шли по просеке, оставленной динозавром, пока не вышли на залитый водой луг, бескрайний, уходящий за горизонт. Сочная трава росла прямо из воды, островки осоки и камыша шелестели под лёгким ветерком. Весело квакали лягушки, которых деловито отыскивали несколько цапель. Рииль решительно сняла обувь, закатила брюки и ступила в воду. Ноги ушли в воду почти по колено. И даже не в воду. Дно было илистое и ступни увязли в чавкающей жиже. Девушка выбралась на сухое место, брезгливо оторвала со щиколотки двух пиявок.

– Ну, и что дальше? – спросила Лита.

– Не знаю, эта тварь прошла здесь, аки посуху, а нам не пройти. Нас пиявки обглодают и комары загрызут. В обход?

– И где здесь обход? – Лита осмотрела бескрайнее зелёное покрывало, отороченное лесом.

– Слушай, ты мне надоела. Что не скажу, всё тебе не так. Я ничего не знаю. И сомневаюсь, что те, кого мы ищем, не лежат где-нибудь в кустах в виде кучи помёта. Но, если это даже так, я должна убедиться. Так что я иду искать. Я видела знак на машине, и я знаю, где ему поклоняются. То есть, знаю, что есть такой мир. Если он жив, он туда должен вернуться.

– Это мир мужской? Там правят самцы?

– Думаю, да. То есть, самцы думают, что правят. Ха-ха, мужчины – по природе своей рабы, если даже сделать их королями, они всегда будут в рабстве у женщины.

– Рииль, я не понимаю, ведь матриархат на всей планете, во всём мире, да?

– Конечно. У тебя сомнения?

– А почему тогда есть земли, где правят мужчины?

– Не знаю, наверное, просто это уже другой мир.

– И другая планета?

– Получается так. Подруга, не заморачивайся. Вернёмся, я тебе подарю баночку перекиси. Перекись сразу ответит на все вопросы, которые ты перестанешь себе задавать. Ты идёшь? – Рииль натянула ботинки, поправила кобуру, заправила в косынку выбившиеся волосы.

– Иду. Куда я денусь? Пожрать бы, раз мы никуда не торопимся.

– Потерпи пару часов, я тебя накормлю. Видела указатель на развилке?

– Ресторан «На дорожку»?

Рииль кивнула и зашагала уверенным шагом обратно в лес.

Шли молча, по пути срывали ягоды дикой малины и нашли несколько грибов, которые превратили обычный лес в сказочный. И дорога им показалась короткой, яркой и удивительной.

На площадке возле ресторана стояло пять грузовиков – три фургона – длинномера, рефрижератор и цистерна, пара легковушек и велосипед. «На дорожку» оказался обычной придорожной забегаловкой.

Когда девушки вошли внутрь, посетители дружно провели их взглядом, кто-то присвистнул, кто-то ухтыкнул. За стойкой протирал посуду парень лет двадцати, который, увидав амазонок, замер и чуть не выронил тарелку.

– Что будете заказывать? – выдохнул он.

Амазонок с детства учили, что мужчины – это как домашнее животное, собака. И не мопс или болонка, а собака служебная – пастух или сторож, которому не нужно особо уделять внимание и ласку. Которая будет тебя любить только за то, что ты её не бил последние пару дней. А бить её нужно, потому что, если дать слабину, эта сволочь перегрызёт тебе глотку, как только ты уснёшь. И забитые мужчины Амазии соответствовали такому порядку вещей. Они походили на шелудивых дворняг с виноватым взглядом, готовых лизнуть тебе руку, только бы не получить удар в костлявый бок.

А здесь, в так называемом ресторане, мужчины вели себя как хозяева мира. Откинувшись на спинки стульев, они громко разговаривали, смеялись, не отводили взгляд. Рииль с трудом сдержалась, чтоб не закричать на них. Она понимала, что здесь совсем иные законы, но это всё было так омерзительно и вызывающе. Лита тоже сняла с плеча винтовку и сняла с предохранителя. На всякий случай.

– А что есть? – Рииль так посмотрела на бармена, что чуть не испепелила его взглядом.

– Есть пицца, картошка фри, сардельки, окрошка, салат «цезарь», сельдь под шубой, винегрет. Да вот меню. – Показал он на вывеску у него над головой, на которой наклеены фотографии блюд и написана цена.

– Давай пиццу и пиво.

– И мне тоже, – сказала Лита.

– Пиццу с грибами?

– Нет? – дружно воскликнули девушки и пошли к столику у окна.

Не успели они сесть, как от компании мужчин отделился пузатый здоровяк, с длинными давно не мытыми волосами, в клетчатой рубашке и потёртых джинсах.

– Привет! – радостно заулыбался он, подвинул стул и попытался сесть за столик к девушкам. Но Рииль в самый последний момент ногой выбила из под него стул. Толстяк рухнул на пол, перевернув соседний столик. Водители громко засмеялись.

Рииль встала, похожая на дикую кошку – готовая броситься, вцепиться в глаза и рвать врага. на мелкие куски.

– Ах ты, сука! – парень встал, сжал кулаки, но пока ничего не предпринимал, раздумывая, по– мужски это драться с женщиной. Но сзади уже подзадоривали:

– Давай! Чего ждёшь? Вмажь ей хорошенько, этой дряни! Будь мужиком, наваляй ей! – гудели товарищи. Они подошли и стали вокруг, образовав своего рода ринг.

– Ну, я тебя сейчас! – рявкнул толстяк. – Видела это?

Он показал Рииль здоровенный, как кувалда, кулак.

– А ты видел это? – в руке у девушки появился «Магнум». Лазерный целеуказатель поставил красную точку на лбу опешившего водителя. Толпа загудела. Лита вскинула к плечу винтовку.

– Отошли все! – закричала Рииль. – На счёт три стреляю в кого попаду, ясно? Смерды, псы, совсем потеряли нюх. Назад!

– Да ладно, девочки, вы что? Мы же просто познакомиться хотели.

– А мы хотели просто поесть.

– Спрячьте оружие, – к ним вышел мужчина лет сорока, рыжий, давно не бритый, с маленьким глазками и белоснежными зубами, в ковбойской шляпе. – Мы вам ничего не сделаем. Кушайте, приятного аппетита. Извините, что побеспокоили.

Он подтолкнул испуганного видом пушки толстяка к своему столику. Остальные тоже решили не связываться с бешеными дамочками.

– Позволите угостить вас в виде компенсации.

– Пошёл вон! – зарычала Рииль. Но было уже поздно. Всё произошло молниеносно. Одной рукой ковбой схватил за ствол винтовки, дёрнул на себя. Лита, не ожидавшая такого выпада, полетела прямо через столик. Второй рукой парень засветил Рииль прямо в лоб. Да так сильно, что у той помутилось сознание. Привыкшая в таким ударам на ринге, она не растерялась, в себя пришла через секунду. Стала сразу в стойку, но внезапно прямо перед глазами появился сапог и отправил её в нокаут.

Лита попыталась встать, но её схватили за волосы, закрутили руки, ткнули лицом в стол и принялись стягивать с неё джинсы.

Гитлер ждал вестей от Маты Хари, но она ещё не выехала из Берлина, и пила коктейль на вокзале в ожидании экспресса Париж – Нью-Сити – Рязань. Фюреру хотелось поскорее вернуть себе прежний вид, но прошёл всего час, как он отдал приказ шпионке раздобыть верхнюю губу великого комика.

– Евочка! Давай сыграем в буриме. Или в домино. Или пазлы поскладываем. А то скучно.

На зов сразу же явилась Ева в форме оберфельдфебеля Люфтваффе. Она стала в позу фотомодели, уперев руки в бока, выставив бедро и слегка склонив голову.

– Как тебе? – кокетливо спросила она.

– О! Дорогая, ты великолепна! Это так эротично. Где ты это взяла?

– Из театра принесли. Сказали, что ты приказал.

– Вот, дебилы, я парики просил и усы. Ну, ладно, так даже интереснее. Детка, ты меня заводишь.

– А ты меня нет. Ты с этой причёской и без усов похож на дауна лопоухого. Фи, мне не нравится.

– Ну, пупсик, давай поиграем в ролевые игры. Там много костюмов. Сейчас выберу себе. Не уходи.

– Адик, нет, стой. Сначала я тебя в порядок приведу. Секунду.

Она порылась в ящике стола и извлекла оттуда чёрный маркер.

– Так, сейчас мы тебе вернём усы.

– Ева, не надо…

– Ну, тогда я пошла.

– Хорошо, давай. – Гитлер подошёл к ней, позволил нарисовать под носом чёрное жирное пятно, напоминающее усы только издали. Пока Ева рисовала, фюрер всё пытался облапать, но она ловко уворачивалась.

– Ну, вот, если бы меня не трогал, получилось бы лучше. Руки убери. Да не трогай же ты меня. Так, теперь чёлку.

– Не надо, он же не отмывается.

– И не надо, – Ева стала рисовать маркером на лбу у Гитлера, пытаясь изобразить упавшую прядь волос.

– Отлично. – Ева отошла на несколько шагов, полюбовалось своим творением. – Нормально, только в зеркало не смотри, ладно?

– Как же я теперь на людях появлюсь?

– Вечно ты думаешь не о том. Иди уже переодевайся.

Гитлер пошёл в спальню, где стояли три вешалки с театральными костюмами. Гитлер поперебирал, достал одежду албанского партизана. Жилет, высокие сапоги, яркая рубаха, широкий кожаный пояс, брюки в тонкую полоску, ратиновая кепка. Просто, но со вкусом. Практично. Гитлер быстро оделся и вернулся в кабинет.

– Как тебе?

– Адик, ты совсем ума лишился. Это албанский партизан?

– Да, а что? Борец за освобождение…

– Идиот, и что получится? Что албанский партизан отымел немецкого лётчика? Это патриотично?

– Ой, не подумал. Сейчас.

Гитлер снова убежал в спальню. Судорожно стал разбрасывать наряды. Пожарный, клоун, мушкетёр, Микки Маус, Санта Клаус, Арлекин, Карабас Барабас. Кот в сапогах. Всё не то. Он сразу представлял, как эти персонажи трахают его любимых солдат и унтерофицеров, храбрых лётчиков и пехотинцев, танкистов и моряков. Прямо на поле боя, жестоко, беспощадно и не спрашивая согласия. Даже костюмы Мадам Баттерфляй, Дюймовочки и Снегурочки не подходили. Потому что получалось ещё зловещее. Трансвеститы надругались над бравыми немецкими вояками.

Гитлер в истерике разбросал костюмы по комнате, и вышел к Еве в майке, семейных трусах в свастику и носках на подтяжках.

– Ева, ты не могла надеть другой наряд? Почему именно этот?

– Ну, я знала, как ты любишь своих солдат. Хотела угодить.

– И что мне теперь делать? Я не могу подобрать ни один наряд.

И тут Гитлера осенило.

– Я знаю, кто может трахать немецкую армию! Я! Фюрер, вождь и предводитель. Это моя прямая обязанность. – Он бросился к Еве, но та оттолкнула его и направилась к выходу.

– Фюрер, – хмыкнула она, – вождь семейных трусов. Посмотри на себя. У тебя под носом клякса, у тебя на морде вакса. Умойся сначала.

И она вышла, хлопнув дверью.

Павел и Пржевальский замерли с открытыми ртами, увидев заглянувшую в купе девушку. С первого взгляда стало ясно, что поездка закончится дуэлью.

– Шестнадцатое место здесь? – спросила гостья. – У меня билет.

Мужчины сразу засуетились. Академик взял у девушки ридикюль и баул, закинул их на верхнюю полку. Павел помог девушке сесть, достал ещё один стакан и налил всем водку.

– О, прекрасное создание, как вас зовут, – подсел к ней Пржевальский.

– Мата.

– Какое редкое имя.

– Мата Харри, – уточнила она. – Это мой сценический псевдоним.

– Мадемуазель актриса?

– И актриса тоже.

– Заприздедам! – поднял стакан Павел. – Дамочка, а у вас закусить ничего не найдётся? А то мы всё подъели.

– Там в сумке пирожки с горохом, баночка солёных огурцов и «бородинский».

– Царская закуска. Пирожки с горохом моя мама вкусные делала.

– Я их вместо «Актимели» использую. Желудок работает как часы.

Достали тормозок, выпили, закусили пирожками.

– Следующий тост на брудершафт! – Пржевальский подвинулся ещё ближе к девушке.

Павлу уже хотелось поскорее застрелить знаменитого путешественника и остаться тет-а-тет с прекрасной барышней. Но убить Хранителя Павел не мог. Это было страшное преступление, за которое он немедленно отправится на тот свет, без суда и следствия. Можно было, конечно, подраться в тамбуре, но это вряд ли к чему-то хорошему привело. Поэтому Павлик решил включить всё своё обаяние и харизму.

– Мата, а в каком вы театре играете? – спросил он.

– В стрипбаре «Мальвина». А что?

– Так вы…

– Нет, не совсем, Это прикрытие. Я шпионка. Двойная. Даже тройная.

– Ах, как это романтично, позвольте вашу ручку, – Пржевальский схватил руку девушки и присосался к запястью.

– Ах, отстаньте, – вяло попыталась избавиться от настырного ухажера Мата.

– Я без ума от шпионов. Без ума. Давайте выпьем за Моссад и Сикрет Сервис.

– И за СМЕРШ, – поддержал Павел.

Настала очередь Павла доставать бутылку. У него был самогон, настоянный на ореховых шкурках. Семидесятиградусный.

– Попробуйте – вкусняшка. Натуральный коньяк. Тройной очистки. Своими руками по старинному рецепту готовил.

– Ну, что ж, наливайте, раз коньяк. Мальчики, я купила правильный билет. У вас так весело. А вы в карты играете?

– Только на раздевание, – засмеялся Пржевальский.

– Ну, не на шелбаны же, – Мата уже была на веселее, её чёрные глаза заблестели, волосы цвета вороньего крыла слегка растрепались, придав причёске более домашний вид. На бледном лице появился лёгкий румянец.

– Вот не думала, что Иосиф Виссарионович такой весельчак. Я вас всегда представляла таким мрачноватым, строгим и с трубкой в зубах. А вы оказались вполне милашкой.

– Чёрт, мадемуазель, я не Сталин! – возмутился академик. – Я Пржевальский. Слыхали?

– Не Сталин? Пржевальский? – Мата даже не стала скрывать разочарование. – Слыхала, конечно. В зоопарк ходим. А я подумала…

– Нас все путают. – Пржевальский сразу как-то сдулся, Видно, не первый раз случился подобный конфуз. Павлу даже жалко его стало.

– Мата, а вы едете на гастроли, или шпионить? Не подумайте, из чистого любопытства спрашиваю.

Мата выпила самогон даже не скривившись, занюхала рукавом и посоловевшими глазами посмотрела Павла. Улыбнулась, обнажив белоснежные зубы.

– Секрет, – пококетничала она.

– А мы вам больше не нальём.

– А и не надо, я уже хорошенькая.

– И всё же, – настаивал Павел.

– Дулечки! Не скажу, и не спрашивайте.

– Так, давайте подумаем. Шпионы бывают двух видов. Одни служат за идею, а другие за интерес. Для идеи вы слишком красивая. Скажите, а я вам дам пятьдесят рублей.

– Правда?

Павел достал портмоне, извлёк купюру.

– Да ради бога. Я еду за усами Чарли Чаплина. – она профессиональным жестом выхватила деньги и, приподняв юбку, сунула их в подвязку на ноге. Пржевальский сразу стрельнул глазами на оголившуюся ножку.

Мата достала мундштук, сигареты и сделав «мальчикам» ручкой, пошла в тамбур.


Глава 12