Начало     Навигация     Блог     Книги Сергея Банцера    Поиск по сайту   

Юность 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

       

В положенное время, когда на экране показалась похоронная процессия, Бурок, спотыкаясь, вбежал в радиорубку с истошным криком:

— Гробик, гробик понесли!!!

 

 

 

Рассказ "Радиоузел" входит в

 

сборник рассказов "Мне грустно, мама"

 


Cборник "Мне грустно, мама" в формате fb2

за 100 руб.

 

 




 



Сайт содержит материалы, охраняемые авторским правом. Использование материалов сайта в интернете разрешено только с указанием гиперссылки на сайт и автора публикации.
Copyright © С.Банцер

 

 


Радиоузел

Пять зарисовок


В выпускном классе я был заведующим школьным радиоузлом. Радиоузел находился под патронатом физика Стасика, который меня сильно не любил. Не любил по многим причинам. Ну, например, я любил задавать на уроках физики идиотские вопросы типа: "Если открыть дверцу холодильника, то в комнате станет холоднее или теплее?"

После своего пединститута физику Стасик, понятно, чувствовал слабовато, но всё, что он мог поделать, это питать ко мне нелюбовь. В тот год в школе имела место какая-то лакуна, ну, вот, как в тяжёлом дивизионе в "эпоху Кличко", и технически продвинутых мальчиков в старших классах не было. Поэтому всё, что мог предпринять Стасик, это периодически с помпой выгонять меня. Ну, а потом брать обратно — не мотать же самому провода, озвучивая школьные мероприятия.

Итак…

 



Первое изгнание


Тогда в городском Дворце пионеров (было такое в отсталом совке заведение для детей на площади 3 тыс. кв. метров) силами учащихся нашей школы состоялось театрализованное представление "Есть у Революции начало - нет у Революции конца". Ну был такой бзик у большевиков. На такие шоу была большой мастак парторг нашей школы учительница литературы уже знакомая вам Берта Давыдовна.

Я, понятно, отвечал за озвучивание мероприятия. В частности, когда на сцене появлялись документальные кинокадры похорон Ленина, я из радиорубки должен был врубить с магнитофона "Аппассионату" Бетховена. Эта "Аппассионата" у Берты Давыдовна была, как говорил Бунин, "всякой бочки затычка".

Сейчас нужно ввести ещё одного персонажа, который косвенно служил причиной моих нескольких изгнаний из радиоузла. Это был Лёша Бурков по прозвищу Бурок. Он был на год старше меня и коротал время до следующей попытки поступить в ВУЗ на должности лаборанта физического кабинета.

Поскольку экрана с кинохроникой из радиорубки не было видно, я попросил Бурка посмотреть, и, когда пойдут нужные кадры, крикнуть мне.

В положенное время, когда на экране показалась похоронная процессия, Бурок, спотыкаясь, вбежал в радиорубку с истошным криком:

— Гробик, гробик понесли!!!

Я, как и было задумано Бертой Давыдовной, врубил "Аппассионату"... Но потом что-то пошло не так…

Я понял это, когда в зале раздался смех. Сначала недоумевающий, а потом… В общем, хорошо тогда повеселились все… Можно сказать, отлично.

Оказывается, я не выключил микрофон. И, когда на экране появилась похоронная процессия большевиков с гробом Ленина, в зале раздался истошный крик Бурка, многократно усиленный качественной аппаратурой Дворца пионеров: "Гробик, гробик понесли!"

В связи с важностью проваленного мероприятия выгонял меня даже не Стасик, а директор школы Терлецкий. Ещё в незапамятные времена кто-то распустил по школе слух, что, мол, Терлецкий во время войны с немцами был полицаем. Слух оказался на удивление живучим. Со временем он почему-то только укреплялся в коллективном сознании новых поколений.

И без того непростой менталитет этого немолодого мужчины как раз в то время был сильно осложнён ещё одним обстоятельством. Дело в том, что Терлецкий проживал в частном секторе, недалеко от которого проходила линия трамвая. И вот какой-то хулиган повадился каждый вечер, проезжая мимо дома директора на буфере трамвая (это были старые вагоны с большими и удобными буферами), истошно выкрикивать одну из двух фраз: "Терлецкий поц!" или "Терлецкий пидор!"

Эти крики слышал сам Терлецкий и все его соседи. При встречах с ним они сочувственно улыбались и, скорбно поджав губы, успокаивали его. Однако при наступлении вечера соседи выходили из домов целыми семьями, чтобы послушать крик хулигана, обсуждая при этом, какую формулировку он употребит сегодня.

 

В общем, на следующее утро меня вызвали к директору в кабинет.

— Ключи на стол! — заорал на меня Терлецкий, брызгая слюной и страшно выпучив белесые глаза.

Вот так состоялось моё первое изгнание из радиоузла.





 

Микола Харя

 

 В моей жизни совсем мало  эпизодов, которыми я бы мог гордиться. Это будет один из них, поэтому я решил включить его в эту серию.

Вообще-то сначала это было изгнание, но потом получилось, в каком-то смысле, наоборот. То есть, меня сначала хотели изгнать, а потом кооптировали. "Банцера нужно кооптировать", — так сказал директор Терлецкий.

Толик Плешаков по прозвищу "Плейшнер" был моим школьным товарищем. Учился он неважно и, кажется, больше всего на свете любил рисовать. Рисовал Плейшнер серию комиксов, главным героем которых был Николай Харя —  атлетический сложенный мужчина с пронзительным взглядом. Помощником Николая был худощавый армянин в двубортном пиджаке, надпись под которым гласила: "Отец Николая Хари, могучий грек Ахиллес Мурадели". Вместе они совершали серию занумерованных подвигов.

Например, на жёлтой коленкоровой обложке моего дневника Плейшнер изобразил группу каких-то отвратительных типов, которых освещал лучом мощного прожектора атлетический мужчина в ковбойке с закатанными рукавами. Рядом  ним стояла длинноволосая плачущая девушка. Надпись под рисунком гласила: "Восьмой подвиг Николая Хари".  

Нужно сказать, что время от времени с Плейшнером случались разные мелкие несчастья. Например, последний раз его побили сговорившиеся девочки нашего класса. Чем он им насолил, я так и не узнал. Но побили они его основательно. Я видел Плейшнера после этого. Девочки порвали ему рубашку и, видимо, облили водой. Он сидел на парте, затравленно хлопая рыжими ресницами, а с его изодранной рубашки стекала на пол вода.

Очередное несчастье Плейшнера началось с того, что в нашу школу прибыл рекрутер из какого-то техникума. Ну, агитировать, чтобы мы поступали после школы в тот техникум. Плейшнер проявил к этому вопросу недюжинный интерес и, к удовольствию рекрутера, записался первым под фамилией Николай Харя. Потом там появились другие фамилии, но возглавлял список уже до самого окончания миссии рекрутера Николай Харя.

В таком виде этот документ и попал на стол Терлецкому. После разбирательства, оказавшегося неожиданно сложным, Плейшнер имел тяжёлый разговор с Терлецким, которому поставили на вид эту историю в районо. Разъярённый Терлецкий велел вынести этот вопрос на радиолинейку. Ответственной за радиолинейку назначили Берту Давыдовну —  признанного мастака различных школьных шоу.  

Берта Давыдовна вскоре припёрлась в мой радиоузел с выводком пятиклассников, у которых она была классной руководительницей, с целью записывать на магнитофон сатирическую передачу про Плейшнера. Это было распоряжение самого Терлецкого, а я человек подневольный — что я мог поделать? Пожав плечами, я наладил микрофон, после чего девочки по команде Берты Давыдовны с видимым удовольствием начали писклявыми голосами говорить в микрофон разные гадости про Плейшнера.

Когда Берта ушла со своим выводком, я прослушал запись. Да… Берта действительно была мастером своего дела… С её подачи Плейшнер представал каким-то злобным имбицилом, позорящим честь школы, высокое звание комсомольца и почему-то даже честь педколлектива школы. 

… В начале этого очерка я говорил о том, что в моей жизни совсем мало хороших поступков. Вот тогда я совершил один из них. Технически это сделать было несложно. Вместо одной из ламп ГУ-50, работавших в выходном каскаде усилителя, я вставил перегревшую. Когда непосредственно перед радиолинейкой я доложил об этом физику Стасику, он посмотрел на меня долгим взглядом, потом предпринял тщетные попытки найти в ящиках запасную лампу, потом пробормотал себе под нос уже привычные мне невнятные угрозы разобраться со мной на выпускных экзаменах и пошёл докладывать Терлецкому об аварии.

 В тот день Терлецкий вызвал меня очередной раз к себе. К моему удивлению он не стал на меня орать, а спокойным голосом сказал, что, если я хочу и дальше заведовать школьным радиоузлом, то меня нужно кооптировать в комитет комсомола. Я удивился, и спросил, мол, зачем это ещё? Терлецкий встал со своего кресла, подошёл к окну и долго молчал. Потом он повернулся ко мне и сказал:

— Видишь, что в Польше получилось? "Солидарность" получилась! Вот, что бывает, когда теряется партийный контроль над средствами массовой информации!  

 

 

 

Будякина

 

— Ой, как тут много приборов, — сказала Будякина, осматриваясь в помещении радиоузла. — И ты что, разбираешься во всём этом?

— Да, — скромно ответил я. 

— А это кто? —  спросила Будякина, кивнув на плакат, на котором были изображены четыре парня, переходящих по пешеходному переходу какую-то улицу. 

— Это Битлз. Плакат к их концерту "Эбби Роуд".

Будякина наморщила лоб.

— А что такое "Эбби Роуд"?

— Это улица в Лондоне так называется. Там расположена музыкальная студия, где записывались Битлз.

— А как переводится "Эбби Роуд"? — спросила Будякина.

— "Монастырская дорога". Вот этот первый, в белом пиджаке — Джон Леннон. За ним идёт ударник — Ринго Старр. Следом это Пол Маккартни. И Джордж Харрисон.

— А почему Пол идёт босиком?

— Не знаю.

— Давай послушаем? — сказала она.

Я вынул из конверта диск и поставил на проигрыватель.  

 

Бикоз зэ вэлд из раунд ит тёнз ми он...

Бикоз зэ винд из хай ит бловз май майнд...  

 


 в три голоса запели Леннон, Маккартни и Харрисон.

— Давай потанцуем, — вдруг сказала Будякина.

— Да я, вообще, не очень...

— А я очень, —  Будякина взяла меня за кисти рук. — Клади сюда! Резким движением она прижала мои ладони к своей талии.

— Теперь расслабься! — сказала она, положив руки мне на плечи. — Расслабься, я говорю! Всё! Теперь танцуем, двигайся просто за мной и всё.  

 

"Лав из олд, лав из нью,

Лав из олл, лав из ю..."

 

плыло в воздухе неповторимое трёхголосие Битлс.

И тут со мной случилось то, чего я больше всего боялся с того самого момента, когда Будякина положила мои ладони себе на талию.

Какой идиотизм… Человек не может управлять своей собственной конечностью! А конечность сама делает, что хочет... Вот ещё несколько миллиметров и Будякина это почувствует! И всё! Какой кошмар... Она обидится и уйдёт!

Я чуть отстранился от Будякиной.

— Я что, кусаюсь? — она подняла на меня глаза и чуть заметно усмехнулась.

— Нет, — промямлил я.

И тут Будякина вдруг убрала руки с моих плеч и обняла меня за шею.

"Ну, всё!", — обречённо подумал я. — Сейчас почувствует! Обидится и уйдёт!"

Но, вместо того, чтобы обидеться, Будякина положила голову мне на плечо и тихо проворковала:

— А о чём они поют? 

— Эта... Ну... Бикоз зе винд из хай... Потому что ветер высокий, ну, сильный как бы... Это уносит мой ум... Лав из олл, лав из ю... Любовь это всё, любовь это ты.

— Я? — сонно протянула Будякина, не поднимая головы.  

Когда музыка закончилась, Будякина спросила:

— А какие у тебя ещё есть пластинки? 

— Вот недавно купил, хор и оркестр Рэя Кониффа.

— А у него что-нибудь быстрое есть? Типа чарльстона?

Я поставил пластинку на проигрыватель и опустил звукосниматель.

— Ой, класс! — сказала Будякина и, встав со стула, начала пританцовывать в такт оркестру.

Потом она отошла в центр комнаты и властно показала мне пальцем на стул:

— Садись!

Совершив несколько движений, как бы примериваясь к ритму звучавшей музыки, она вдруг затанцевала.

 

 

 

 

Такого я ещё не видел никогда. Будякина выделывала ногами такие кренделя, что у меня на время перехватило дыхание. 

Когда музыка закончилась, раскрасневшаяся Будякина плюхнулась на стул рядом со мной и вытянула ноги.

— Как ты красиво танцуешь, — ошарашено пробормотал я. — Это чарльстон, да?

— Ага. Меня бабушка, когда я ещё в первый класс ходила, научила. Мы с ней вдвоём танцевали. А что это у тебя такое? — Будякина показала на прибор со снятым кожухом, стоящий на столе.

— Это коротковолновая радиостанция. Я недавно закончил её собирать.

— Работает?

— Да, — сказал я. — Её сигнал принимается в радиолюбительском диапазоне практически по всему миру.

— Это что, если я что-то  скажу в микрофон, то меня по всему миру услышат?

— Конечно. Только у меня ещё нет регистрации.

— Ну и что?

— Если на ней работать, то сразу засекут в службе комитета радиочастот. И вышлют пеленгатор.

— Давай включим!? — хитро прищурилась Будякина.

Я махнул рукой и защёлкал тумблёрами.

— Вот, всё, тебя слышат по всему миру, —  сказал я, протягивая Будякиной микрофон.

Она взяла микрофон и сказала металлическим голосом:

— Внимание! Работают все радиостанции Советского Союза! Попка дурак полез на чердак. Чердак провалился, попка убился!  

- * -  

На следующее утро меня вызвали к директору.

... — Ключ от радиоузла  на стол! — заорал Терлецкий, когда я вошёл в кабинет.

Я полез в карман, достал оттуда связку ключей и положил её на стол. Терлецкий открыл ящик, смахнул туда ключи и заговорил внутриутробным голосом:

— С кем ты был вчера вечером в радиоузле? Говори! Вас видела через окно вахтёрша!

— Ну, был, — пожал плечами я. — Только не с кем. Один.

— Врёшь! — Терлецкий стукнул ладонью по крышке стола. — Тебя видели с какой-то девкой! Кого ты водил в радиоузел?

— Я был один. Вахтерша ошиблась.

— Что ты там делаешь по вечерам?

— Радиостанцию собираю.

— На прОдаж?! — подозрительно прошипел Терлецкий.

— Нет, себе.

— С кем ты был?! Говори! И я отдам ключи! 

— Я был один.

— Вон! Пошёл вон!!!

 

 

Интервью     

           

Сегодня на уроке математики Антонов получил очередную тройку. Он потел у доски на виду у девочек из нашего класса, но так и не смог доказать теорему Виетта. Вообще-то, ему надо было поставить двойку, но Антонов был членом комитета комсомола школы, и математичка ограничилась тройкой.

Гуманитарно заточенная душа Антонова получила в свои закрома очередную порцию комплекса неполноценности, отчего он на очередном заседании комитета комсомола выступил с предложением провести радиолинейку, посвящённую предстоящему выбору профессии. Я, как временно кооптированный член комитета, так и не смог никогда понять, как это вполне нормальные люди, вроде того же Антонова, на заседаниях комитета комсомола вдруг начинали проявлять параноидальный интерес к разным бредовым вещам типа закапывания на школьном дворе какой-то капсулы с посланием будущим поколениям комсомольцев.

Подготовить радиопередачу поручили самому Антонову, который взялся за дело с присущей ему основательностью. Я, хоть и находился в статусе кооптированного члена комитета комсомола, чем даже немного гордился, но после истории с Будякиной от радиоузла был очередной раз отлучён. Руководить им Стасик поставил лаборанта Лёшу Буркова.

Бурок на этом месте продержался ровно сутки. Получив в своё распоряжение радиоузел, Бурок включил главный усилитель, наладил микрофон и решил попеть караоке. Перебрав стопку пластинок, он остановился на записи в исполнении Муслима Магомаева под названием "Песня любви".

В общем-то, это была совсем старая песня, и как она попала в фонотеку радиоузла, я не знал. Слова там были тоже какие-то странные: "Как ты посмела не поверить, как ты посмела не заметить, что твоё счастье в руках у меня". По-моему, такое заявление со стороны мужчины могло отпугнуть любую нормальную женщину. Впрочем, Магомаев пел эту песню хорошо, настоящий советский Фрэнк Синатра, и перекричать его даже в микрофон Бурок мог, только напрягая все свои силы. К тому же Бурок пел какие-то другие слова — вместо "Как ты посмела не поверить" он орал в микрофон "Зачем ты смешала пиво с водкой".

Да, так вот, тогда случилась очередная неприятность с радиоузлом. Бурок что-то там напутал с переключателями, и его истошные крики "Зачем ты смешала пиво с водкой" транслировались через громкоговоритель, установленный на школьном дворе. В результате были сорван учебный процесс во всех классах, окна которых выходили во двор. Вопли Бурка были слышны и на улице, отчего случайные прохожие останавливались, пытаясь понять смысл странного школьного мероприятия. Даже пенсионеры в близлежащем дворе прекратили игру в домино и стали обмениваться воспоминаниями своей молодости о неправильном смешении алкогольных напитков.

В общем, Бурок был изгнан из радиоузла. В связи с предстоящей радиолинейкой по выбору профессии управление радиоузлом физик Стасик вернул мне. "В порядке исключения", —  сказал он, брезгливо протягивая мне ключи.

На следующий день ко мне в радиоузел уже в качестве гостя явился Бурок. Он был не один, а со своим другом Эдиком Розенблатом —  студентом первого курса факультета журналистики. Розенблат был одноклассником Бурка, тоже членом комитета комсомола школы, и, вообще, довольно известной в масштабах школы личностью. Сразу вслед за ними пришёл Антонов. С деловым видом, он взял кассетный магнитофон "Электроника", проверил его на запись и пошёл на близлежащую стройку брать интервью о профессии строителя.

Примерно минут через сорок Антонов вернулся в сильно подавленном состоянии. Немного отдышавшись, он сообщил, озабоченно потирая ладонью челюсть:

— В отношении меня было совершено рукоприкладство…

Посидев с отрешённым видом ещё некоторое время, Антонов, видимо, принял какое-то важное для себя решение и сказал:

— Видел я в гробу эту вашу радиолинейку!

После чего ушёл, не прощаясь.

— Дилетант… — презрительно усмехнувшись сказал Розенблат, когда за Антоновым закрылась дверь. — Первая заповедь журналиста: "Лучшее интервью — полностью постановочное". Только такое интервью будет выглядеть искренним и будет интересно слушателю.

— Что же делать? —  спросил я. —  Радиолинейка срывается.

— Чего это срывается? —  искренне удивился  Розенблат. —  Сейчас всё сделаем.

После этого в течении часа Розенблат наговаривал в микрофон интервью, изображая людей разных профессий. По его указанию я достал из ящика с инструментами молоток, гаечный ключ и электродрель. По командам Розенблата я создавал производственный фон — стучал молотком по столу, включал время от времени дрель и ударял гаечным ключом по висевшему в углу огнетушителю. Бурок тоже изъявил желание участвовать в записи. Из своего угла он время от времени кричал: "Вира, майна" и один раз даже зачем-то: "Кидай роботу, прораб сказал!"

Под конец Розенблат так обнаглел, что стал изображать врача-хирурга.

— Вот смотрите, видите, ребята, — говорил он в микрофон, —  я поддеваю скальпелем, видите? Чик! И всё. Теперь аккуратненько зашиваем.

— Думаете, выживет? —  подал из своего угла голос Бурок.

— А как же?! —  искренне расплылся в улыбке Розенблат.

В общем, вынесли наш труд на радиолинейку. Кстати, действительно, Розенблат был прав —  всё это выглядело весьма натурально. Особенно периодические включения электродрели. Мне и самому нравился её звук —  насыщенный, драматичный. Особенно он был хорош, когда оттенял интервью хирурга.

Но, такая уж, видно, планида… Или у моя, а, может, это была планида того самого радиоузла… Ну, в начале было всё хорошо. По лицу Берты я видел, что даже ей понравилось. Особенно, когда включалась дрель. Но, я ж говорил, что Розенблат  был заметной личностью в школе. И к тому же имел специфический выговор. В общем… короче… Стали потихоньку смеяться. Сначала те, кто узнал голос Розенблата… А потом за компанию все.

Орали на меня все… Терлецкий, который в очередной раз забрал у меня ключи, физик Стасик, секретарь комсомольской организации школы и даже почему-то старшая пионервожатая.

Только Берта Давыдовна… Настоящий профессионал. Она знала, в отличие от этих всех дилетантов, что настоящее интервью —  постановочное. Она подошла ко мне и задумчиво сказала, улыбаясь уголками губ:

— Ишь, гавно какое…    

 

 


 

 

Tombe la neige

 

Не секрет, что жизнь —  это театр, а люди в нём актёры. Ну, а в каждом театре есть сценарий. В театре его пишет сценарист, а в жизни кто? Тоже Сценарист? Или сам человек? А, может, на пару пишут?

Кто ж его знает… Но страницы там есть точно. Приходит положенное время, и очередная страница переворачивается. Пришло время переворачиваться и этой странице.

По случаю 8-го марта педсостав нашей школы устроил корпоратив. В актовом зале были расставлены столики, а музыку, ввиду закрытого характера мероприятия, ставил сам Стасик, иногда уединяясь в радиоузле с учительницей английского языка.

Чтобы было понятно, о чём пойдёт дальше речь, скажу, что годиков англичанке было двадцать четыре и она была как две капли воды похожа на молодую Мерилин Монро.

Может быть, поэтому муж англичанки приезжал за ней на школьный двор на мотоцикле. Она покорно надевала на белокурую головку привезенный мужем шлем и, подобрав юбку, садилась на заднее сиденье мотоцикла, после чего муж давал полный газ и они с рёвом покидали школьный двор.

Впрочем, мотоцикл помогал мало. Наверное, поэтому у учащихся выпускных классов англичанка имела прозвище  —  Коханка*.

*Коханка - любовница (укр.)

В этом месте читатель может скептически вскинуть бровь и заметить, что, мол, свечки я не держал. А, вот, и держал!.. Ну, или почти держал. В общем, я их один раз застукал со Стасиком. В кабинете технических средств что-то там заклинило в киноаппарате, я пошёл чинить, а там…

В общем, пряный коктейль "Поэмы экстаза" композитора Скрябина и картины маслом "Сатир и вакханка" художника Рубенса. В открытую дверь я увидел Коханку, которая, немного присев, обеими руками вцепилась в свою юбку. Стасик, пристроившись сзади, пытался с этой юбкой что-то сделать, то ли залезть под неё, то ли задрать. Физиономия у Стасика была, я вам скажу, ещё та… Если бы Рубенс устроил кастинг натурщиков для своей картины "Сатир и вакханка", то Стасик победил бы с большим отрывом. Я тихонько закрыл дверь, так, что они меня даже не видели.

В общем, тогда, вечером 8-го марта, мой ангел, видимо, решил, что с радиоузлом дело затянулось и нужно заканчивать. А я взял магнитофон, сунул в него кассету Адамо и пошёл прогуляться.

 

Tombe la neige

Tu ne viendras pas ce soir

хрипловатым голосом пел Адамо, и ничего не предвещало событий, ставших финальными в моём романе со школьным радиоузлом. Тогда мне очень нравилась эта песня. Я слушал её столь часто, что как-то автоматически запомнил французские слова. В тот вечер мой ангел взял меня сзади за плечи и мягко развернул по направлению к школе.

Где я и наткнулся на выходящих после корпоратива пьяных Стасика и Коханку. Они шли, прижавшись друг к другу, словно это были съёмки клипа на песню "Мы с тобой два берега у одной реки". Хотя, вряд ли кому-то взбрело бы в голову делать клип на эту песню.

Увидев меня, Коханка взбодрилась, и, отстранившись от Стасика, обратилась ко мне с какой-то длинной фразой на французском языке. Видимо, она изучала его как альтернативный в своём пединституте.

Особо не думая о последствиях, я ответил ей тоже по-французски словами из "Падает снег": "Ту не в`яндра па се суар".

К моему удивлению Коханка, в отличие от меня, поняла, что я сказал. Переменившись в лице, она отшатнулась и зло прошипела:

— Как ты смеешь мне говорить такое?!

Стасик, который, как и я, не понимал по-французски, сжал кулаки и недобро уставился на меня.

Я пробормотал, уже на русском, какие-то извинения и спешно ретировался.       

На следующий день на уроке английского Коханка вызвала меня, и, хоть я всё ответил, поставила мне в журнал две двойки. Подряд. Одну за сегодня, вторую —  за прошлый урок.

Естественно, всё это время меня не покидала мысль —  а что же я сказал вчера такого Коханке?

Интернета тогда не было, и посмотреть перевод было негде. Но зато в те времена вместе с простыми учащимися, вроде меня, учились элитные дети. В нашем классе это была Оля Ж. —  дочка профессора международного права. К своим семнадцати она свободно говорила по-английски и немного по-французски.

К ней я и обратился за переводом.

Я рассказал Оле, что вчера случайно сказал Коханке "Ту не в`яндрас па се суар" и немного ещё дальше, почти куплет из "Падает снег" Адамо .

Оля закрыла ладошкой рот и сквозь сдерживаемый смех сказала:

— Ты сказал Коханке: "Ты не придёшь сегодня вечером. Но всё равно —  я буду ждать тебя!"

Вот и всё. Ключи Стасик у меня забрал тогда уже окончательно. Что ещё? Со школьного двора я ушёл с чувством глубокого удовлетворения, даже не ходил со всеми встречать рассвет. На выпускном экзамене Стасик попонтовался, но поставил мне пять. В то лето перевернулась страница, и я поступил на физический факультет университета. И всё, что осталось на той перевёрнутой странице, теперь иногда вспоминается мне, вызывая щемящую грусть. И тогда я нахожу в сети старый клип и слушаю "Падает снег".

Tombe la neige

Tu ne viendras pas ce soir

Tombe la neige

Et mon cœur s’habille de noir…    

 

================= 

 



 

Рассказ "Радиоузел" входит в

 

сборник рассказов "Мне грустно, мама"

 


Cборник "Мне грустно, мама" в формате fb2

за 100 руб.

 

 







      

 



Сайт содержит материалы, охраняемые авторским правом. Использование материалов сайта интернете разрешено только с указанием гиперссылки на сайт и автора публикации.
Copyright © С.Банцер



 Design С.Банцер Copyright © Сергей Банцер